Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

smaskoi

"НЕМЕЦКИЙ ДНЕВНИК" В "ИНОСТРАНКЕ" №9

Вышел мой "Немецкий дневник". Это осень 2014-го. Нервное время, которое исчезает в прошлом, поскольку время просто несется. ЗДЕСЬ: http://www.shulpyakov.ru/files/2015-09.pdf

"Лейпциг, «Битва народов» – для меня это всегда Батюшков. Это началось, наверное, с лекции Бабаева – еще в университете. Он читал, словно Николай Константинович сейчас войдет или только что вышел. «Ах, хил Батюшков!». И вот огромная гранитная тумба размером с космический корабль. Лифт в главный мемориальный зал. Валгалла со скорбящими  фигурами. Серый зернистый гранит. Винтовая лестница на крышу. Лейпциг плоский город, вокруг лесистая равнина, поля. Только на горизонте холмы, идеальное место сражения. Бескомпромиссное. Небо в розовых облаках-перьях. Разноцветный осенний лес. Безветренный вечер. И: «Заваленное трупами людей, коней, разбитыми ящиками и проч.» Представить это сейчас невозможно, конечно. Это даже не Бородинское поле, где хотя бы рельеф – сохранился. А тут черта города. По полю битвы ходят трамваи. Кирха, которую искал Батюшков. Где она? Там погиб его друг Петин. Упоминает деревеньку Роте и Госса. Но в каком это районе, на какой улице? Батюшков, уезжая, умолял пастора присматривать за могилой. Я эту просьбу, мне кажется, слышу. И битва, и вообще «12-й год», они, конечно, перевернули его сознание. Пожар Москвы что-то в нем навсегда уничтожил. Он и Боратынский («разуверенье» – его слово). Но Боратынский сумел рассказать это в стихах. А Батюшков нет. Вернее, только тем, что спятил. Тем, что вернул билет. Так или иначе, но я очень хорошо чувствую этот надлом и перелом. Даже через двести лет, через оглохший язык и нечитаемые образы. Каким-то непостижимым образом это рифмуется с нашим временем. С его грубым «наползанием», «подмятием». «Разочарование». Когда я думаю о стране, о людях, о современной литературе. То, что было близко, исчезло или уничтожено. А то, что осталось, безразлично. Ничего, кроме языка, и не держит почти. С ужасом и восторгом это понимаешь. Такая «воздушная яма». И эта его лошадь без седока, которую он рисовал уже в Вологде. Лошадь и Лейпцигскую кирху, где могила. Притом что почти всю юность при войне. Пруссия, Швеция, компания 1812 года. «Ахилл Батюшков!». Историю переписывали на его глазах. «Из меня сделали римлянина, – говорил ему Раевский между сражениями, – из Милорадовича великого человека, из Витгенштейна спасителя отечества, из Кутузова – Фабия. Я не римлянин, но и эти господа не великие птицы. Провидение спасло Отечество». «Сколько небылиц напечатали эти карлы!»

smaskoi

Вислава Шимборска: "Некоторые люди любят поэзию"

Я познакомился с ней в 1997 году на фестивале в Кракове. В поезде "Варшава-Москва" начал переводить с подстрочника. Потом опубликовал переводы в "Новой Юности" - в доэлектронную еще эру - и забыл про них. А недавно наткнулся на пару своих переводов в сети и решил набрать остальное, вывесить у себя - пусть будут. Одно вот, смешное. Остальные тут




СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС
La Pologne? La Pologne? Ведь там ужасно холодно, не правда ли? спросила она и вздохнула с облегчением: когда так много путешествуешь, проще всего говорить о погоде.
«Мадам! – хотела сказать я. – В моем краю поэты пишут стихи в варежках. Я не говорю, что они никогда не снимают рукавиц – снимают, особенно когда теплая луна – просто их чтение смахивает на кашель, поскольку только кашель звучит громче штормового ветра. В стихах они славят простую жизнь охотников на моржей. Наши классицисты вырезают свои оды чернильными ледышками на снежном насте. Остальные – прежде всего наши декаденты – оплакивают судьбу не слезами, а белыми снежинками. Тот, кто решил утопиться, должен взять с собой ледоруб – ему придется прорубить толстый слой льда над водой. Такие дела, милая моя мадам…»
Так я хотела сказать. Но, к сожалению, забыла, как по-французски будет «морж». И была не уверена в «ледорубе».
«La Pologne? La Pologne? Ведь там ужасно холодно, не правда ли?»
«Pas du tout» - ответила я ледяным тоном.