Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

smaskoi

"НЕМЕЦКИЙ ДНЕВНИК" В "ИНОСТРАНКЕ" №9

Вышел мой "Немецкий дневник". Это осень 2014-го. Нервное время, которое исчезает в прошлом, поскольку время просто несется. ЗДЕСЬ: http://www.shulpyakov.ru/files/2015-09.pdf

"Лейпциг, «Битва народов» – для меня это всегда Батюшков. Это началось, наверное, с лекции Бабаева – еще в университете. Он читал, словно Николай Константинович сейчас войдет или только что вышел. «Ах, хил Батюшков!». И вот огромная гранитная тумба размером с космический корабль. Лифт в главный мемориальный зал. Валгалла со скорбящими  фигурами. Серый зернистый гранит. Винтовая лестница на крышу. Лейпциг плоский город, вокруг лесистая равнина, поля. Только на горизонте холмы, идеальное место сражения. Бескомпромиссное. Небо в розовых облаках-перьях. Разноцветный осенний лес. Безветренный вечер. И: «Заваленное трупами людей, коней, разбитыми ящиками и проч.» Представить это сейчас невозможно, конечно. Это даже не Бородинское поле, где хотя бы рельеф – сохранился. А тут черта города. По полю битвы ходят трамваи. Кирха, которую искал Батюшков. Где она? Там погиб его друг Петин. Упоминает деревеньку Роте и Госса. Но в каком это районе, на какой улице? Батюшков, уезжая, умолял пастора присматривать за могилой. Я эту просьбу, мне кажется, слышу. И битва, и вообще «12-й год», они, конечно, перевернули его сознание. Пожар Москвы что-то в нем навсегда уничтожил. Он и Боратынский («разуверенье» – его слово). Но Боратынский сумел рассказать это в стихах. А Батюшков нет. Вернее, только тем, что спятил. Тем, что вернул билет. Так или иначе, но я очень хорошо чувствую этот надлом и перелом. Даже через двести лет, через оглохший язык и нечитаемые образы. Каким-то непостижимым образом это рифмуется с нашим временем. С его грубым «наползанием», «подмятием». «Разочарование». Когда я думаю о стране, о людях, о современной литературе. То, что было близко, исчезло или уничтожено. А то, что осталось, безразлично. Ничего, кроме языка, и не держит почти. С ужасом и восторгом это понимаешь. Такая «воздушная яма». И эта его лошадь без седока, которую он рисовал уже в Вологде. Лошадь и Лейпцигскую кирху, где могила. Притом что почти всю юность при войне. Пруссия, Швеция, компания 1812 года. «Ахилл Батюшков!». Историю переписывали на его глазах. «Из меня сделали римлянина, – говорил ему Раевский между сражениями, – из Милорадовича великого человека, из Витгенштейна спасителя отечества, из Кутузова – Фабия. Я не римлянин, но и эти господа не великие птицы. Провидение спасло Отечество». «Сколько небылиц напечатали эти карлы!»

smaskoi

НОСТАЛЬГИЯ

В этом сентябре я отвел сына в школу, мы пошли в первый класс. Было хорошее раннее утро, город в такие часы открываешь заново. Школьный двор, толчея. Цветы. Музыка. Как вдруг заиграла какая-то старая школьная песенка. Не детская, а именно школьная, про банты и парты, которую я не сышал тысячу лет, наверное. И произошел щелчок. Вкус утреннего воздуха, шум машин и детских голосов, стриженный затылок моего сына, его какой-то по-взрослому тревожный взгляд – я был сразу в двух точках. Здесь, собой – папашей с фотоаппаратом. И на школьном дворе в прошлом (я даже почувствовал холод на затылке). Мне удалось не просто вспомнить, а пережить ощущение этого дня 37 лет назад. Я был в прошлом и в настоящем, которое из прошлого выглядело как будущее. Время перестало существовать или спрессовалось. И это пронзило меня, парализовало. Мне даже пришлось отойти в сторону, чтобы никто не видел, как на глаза навернулись слезы. Ведь той жизни, и у меня, и у него – уже никогда не будет, просто ребенок пока не понимает этого. В этом и заключется ностальгия, одна из ее форм, для которой в русском языке, к сожалению, нет слова. Каким ты был, найти в себе себя. Преодолеть хотя бы на мгновение это расстояние. А музыка просто сыграла роль катализатора, это были бисквиты Пруста.

Я хорошо помню как в юности бессильно и яростно переживал, что никогда – НИКОГДА – не смогу оказаться на московской улице конца XIX века. Не увижу Петровку и Столешников с газовыми фонарями и извозчиками на снегу. Не почувствую этого воздуха. Не услышу этого языка. Не попробую этой еды. Не увижу этих людей. Или в Москве предвоенной, сороковых годов, на пике этого чудовищного проекта. Мне было невыносимо тоскливо думать, что нельзя побывать на литургии в константинопольской Святой Софии, какой она была в VII веке; увидеть как император совершает обряд омовения ног беднякам, например; самой службы, большее похожей на мистерию. Их нет и никогда не будет. И Бородинского поля не будет, только небо над ним. И Дня Победы. Когда Время уходит, когда умирают его свидетели, человеку просто ничего не остается. Архитектура, музыка, старые фотографии – все это мусор, кожура. Внутри пусто. Жизнь, которая породила их, исчезла. Выпорхнула, мир не поймал ее. Сколько бы хитроумных приборов не изобрел человек, ее не вернуть. Наша попытка приближения к ней обрачивается ностальгией, когда ты ощущаешь свою беспомощность перед картиной древности, ведь ты не можешь к ней приблизиться.

Мой отец умер, когда я был в старших классах, и я узнал, что такое ностальгия, когда отступает горе. Ностальгия по тому, что могло бы, но не случилось. Что было запрограммированно, но дало сбой. Восприятие ребенка цельно, это любовь, но теперь, когда я приближаюсь к отцу по возрасту, одной моей любви не хватает, ей нужно то, что ты бы назвал Логосом. Есть вопросы, на которые никто, кроме него, мне не сможет ответить. И эта утрата невосполнима.

Какой могла бы стать моя страна, если бы не? Современная литература? Почему в ней почти не осталось носителей мудрости и бесстрашия, внутреннего морального стержня? А только это бесконечное разочарование, которое я чувствую? Ностальгия по духовному и человеческому авторитету; что бы сказал Милош или Бродский, их реакция – мне ее не хватает.

Ностальгия это, конечно, тоска по себе. Ведь мы разные, состоим из прошлого и настоящего, и даже из того, чего с нами не было – из Петровки XIX века и Софийской всенощной; из тех и других эмоций, воспоминаний. И других у нас не будет. Можно потерять страну, закопать талант, можно оставить привычное окружение, забыть знакомых и разойтись с близкими, но в этом не будет ностальгии. Ностальгия просыпается в тот момент, когда мы чувствуем, что теряем собственную цельность. Чувствем невосполненность. Ностальгия это тоска по внутренней полноте и равновесию. По законченности внутренней картины. Примирить то, что распадается на части. Вспомнить то, чего не было. К сожалению, в русском языке нет слов, чтобы обозначить эти вещи.
https://www.facebook.com/PoetPhilosoph
smaskoi

про колодцы

В книге Гайдукевича "Боспорское царство" (1949 год) я наткнулся на схему античного колодца (раскопки под Керчью). Точно такой же колодец с лестницей я нашел в древнем иранском городе Язд - просто наткнулся во дворе заброшенного дома на заваленный мусором лестничный спуск, и спустился. Правда, в иранском колодце со дна уходили "рукава" под остальной город, то есть это была система городского водоснабжения (7-8 век). Тут начинался настоящий лабиринт, так что дальше лезть было страшновато. Но вообще это отличное место, чтобы исчезнуть. Две-три развилки на глубине московского метро - и все, привет. Может, пригодится)

75.83 КБ
Zoroastr

УРОК ИСТОРИИ Одноактная пьеса

Кабинет истории в средней школе. В кабинете Я и ЛЕНИН. С улицы доносятся крики разъяренной толпы.
Я. – Вам лучше бежать!
ЛЕНИН. – В таком виде я не могу.
Я. – Хорошо, я помогу вам - но только потому что вы женаты на моей сестре…
Снимаю пальто и отдаю ЛЕНИНУ. Надев его, тот бросается к выходу, но в этот момент в кабинет врывается отряд революционных матросов во главе с ТРОЦКИМ.
ТРОЦКИЙ. – Попался! На штыки его!
Матросы хватают ЛЕНИНА и тащат к окну.
Я. – Верните мое пальто!
Но поздно, матросы уже выбрасывают ЛЕНИНА на улицу.
Раздается звонок, все рассаживаются за парты. Входит УЧИТЕЛЬ и начинается УРОК ИСТОРИИ
smaskoi

Белла Ахмадулина. "Он - ей"

Я не хочу Вас оскорбить письмом.
Я глуп (зачеркнуто)... Я так неловок
(зачеркнуто)... Я оскудел умом.
Не молод я (зачеркнуто)... Я молод,
но Ваш отъезд к печальному концу
судьбы приравниваю. Сердцу тесно
(зачеркнуто)... Кокетство Вам к лицу
(зачеркнуто)... Вам не к лицу кокетство.
Когда я вижу Вас, я всякий раз
смешон, подавлен, неумён, но верьте
тому, что я (зачеркнуто)... что Вас,
о, как я Вас (зачеркнуто навеки)...

1973
smaskoi

ДЕКОРАЦИИ ДЛЯ ФИЛЬМА ПРО ТРЕТИЙ РЕЙХ

Побывал в доме культуры ФСБ. За неприметной дверью без вывески (после магазина "Седьмой континент" на Б.Лубянке) - абсолютно булгаковское зрелище. Через тесный предбанник попадаешь сначала под своды флорентийской аркады, из которой на тебя смотрит трехметровый Дзержинский из белого мрамора, потом в гигантский бально-банкетный зал с эстрадой - и дальше по широченным лестницам в зал центральный. Колонны из мрамора (крупнопятнистый черно-белый и красно-черный, высший шик), стены покрыты дубовыми панелями, паркет, зал на 1200 чел. и т.д. То есть мы имеем дело с уникальным по масштабу и сохранности интерьером советского ар-деко - от рисунка на паркете до формы диванов, дверных ручек, кресел и плафонов на светильниках. Как всю эту роскошь уместили в невеликое здание - загадка. В любом случае, библиотека Ленина не идет с ДК ФСБ ни в какое сравнение. "Для себя" эти гаврики делали гораздо круче.